Владимир Кравченко.

vladkravchenko


Владимир Кравченко


Previous Entry Share Next Entry
Интервью - часть третья
Владимир Кравченко.
vladkravchenko

    В.К. Тут у меня к тебе вопрос, затрагивающий некоторые странности в твоей жизни. . . Как ты их себе объясняешь? Загадочный пожар в Греции, при котором сгорела почти готовая рукопись твоего нового романа. Неожиданная смерть женщины, привезшей в Грецию из России первое издание “Школы для дураков”. . .

  С.С. Да-да, она приехала ко мне на поезде в Афины и незадолго перед тем проезжала Марафон. А, как всем известно, Марафон находится в 42-х километрах 195 метрах от Афин. Она проехала мимо него и словно поплатилась за это. . .

 

В.К. Наверное, ей следовало пройти этот отрезок пути пешком?

С.С. Может быть. Во всяком случае, эта несчастная женщина успела передать мне журнал и вскоре неожиданно скончалась. Кажется, от инфаркта.

В.К. Ты также рассказывал, как загадочно твоя рукопись “Школы для дураков” пришла в “Ардис”. Она шла по почте почему-то через Африку, в рассыпанном виде, частями. Пришла в рваном конверте, без титульной страницы с фамилией автора. . .

С.С. Я думаю, что есть люди, в чьей жизни без конца случается то или иное. Человек как бы по спирали выходит на витки все тех же приключений. Эту определенную повторяемость и цикличность событий, когда на разных уровнях происходит одно и то же, можно, наверное, рассматривать как некую проклятость.

В.К. Ты веришь в какую-то внутреннюю логику жизни, ее таинственную предначертанность?

С.С. Да, ведь я предсказал почти все, что сейчас сбылось. В моем втором романе в стихотворении “Превращение охотника” все четко сказано: “Вернемся в дом, а в доме все как было. . .” . Когда я писал это, я знал, что делал. А, вообще, жизнь можно сравнить с неким текстом. В эссе, опубликованном “Собеседником”, я как раз об этом говорю - что еще неясно, кто кого пишет. Этот текст - он только твой, ты не можешь избежать его, ты являешься частью этого текста, ты играешь в каком-то сюжете. . .

В.К. Ты очень последовательный человек: решил стать врачом - пошел в морг, решил стать журналистом - поехал в тьмутаракань. Работал егерем. . .

С.С. Да, я понимал, что хорошо быть лифтером, истопником, ночным сторожем, но все же это меня мало привлекало. Убежав из газеты и вообще из города, я захотел стать егерем, думал, что уже в лесу-то гармония с природой должна быть полной. . . Это было в Конаковском районе. Жил я на берегу Волги, охранял лес, охотничьи угодья, которые надо было объезжать на лодке, верхом на лошади или же обходить пешком огромную территорию. Я должен был организовывать охоты, у меня была лошадь, собака, две моторные лодки и кой-какой опыт охоты до этого. На другой стороне реки находился остров Низовка, на котором раньше до затопления была деревня. В этой-то деревне, как я узнал впоследствии к своему немалому изумлению, жил крестьянский поэт Дрожжин, первый переводчик Рильке на русский язык. Рильке приезжал к нему в гости и два лета прожил в этой деревне! Я узнал об этом совершенно случайно: уже в Америке стал читать материалы о Рильке, просматривать журналы тех лет и увидел даже фотографии той деревни, находившейся прямо в два бугорка от меня через Волгу. . . Я был соседом Рильке спустя много лет после его пребывания в тех местах. Я знал, что он где-то тут жил, но думал, что это было в Завидове, потому что в Завидове находится его музей.


            
            В.К. Там ты написал “Школу для дураков”? Как это вообще происходило?

С.С. У меня было много свободного времени. Часто, вместо того чтобы обходить участок, усаживался писать. Я нашел там именно то, что хотел найти, убежав из города. Бывали месяцы, когда подолгу жил один. Ко мне приезжала из Москвы моя первая жена Тая, какое-то время жила вместе со мной. До ближайшей деревни от нас было пять километров. Моя дочь, по сути, тоже родилась там. . .

С.С. А почему там?



            С.С. В тот день Тая приехала из Москвы. Перед этим ее заверили, что до родов еще четыре недели. А ночью начались схватки. . . Меня это застало врасплох чудовищно. Было четыре часа утра. Я повез ее в больницу на моторной лодке. Меня сопровождал еще один человек на хорошей лодке на тот случай, если мотор моей вдруг откажет. Все обошлось, дочь благополучно родилась, так что я там еще и стал отцом. Это место для меня оказалось магнетическим, моей малой родиной: там и роман написал, и ребенок родился. С ним для меня связан тот классический образ России, о котором я всегда вспоминал, живя в Америке. Это очень красивое место, дом стоит на берегу окнами на Волгу, там есть залив, отгороженный от фарватера островами, на которых мы косили сено, при впадении маленькой речки Рыжовки. Конечно, в Москве прошла вся моя жизнь до эмиграции, но Россия для меня - это Волга. . . Волга всегда притягивает, она никогда не меркнет и красива при любой погоде. Это такая во всех отношениях вечная река, которая порождает необыкновенные характеры. Там можно жить долго и писать об этих людях языком писателя-реалиста, например. . . И вместе с тем это река мистическая, если говорить о невероятных совпадениях и странных явлениях жизни, там буквально каждый день сталкиваешься с такими странными вещами. . .


           
           В.К. Например?

С.С. Ну, например, городскому человеку это может показаться сказкой или чертовщиной, но тот, кто знает, в чем дело, тот поймет. Предположим, леший водит человека по лесу…

В.К. С тобой бывало такое?

С.С. Много раз. Я просто терялся в местах, которые прекрасно знал, жил в них. Там есть ведьмы, колдуны, там все есть. Я жил с этими людьми и знаю совершенно точно, кто из них… э-э…

В.К. Водится с нечистой силой?

С.С. Ну, да. До меня там работал один человек, принципиальный член партии, он любил качать права, ну и утопили его… Сюжет моего второго романа “Между собакой и волком” и об этом тоже. Он застрелил чью-то дорогую гончую собаку, вот его и утопили; люди даже знали кто, но суда так и не было. Поэтому я и получил место начальника участка, у меня там была стремительная карьера…



            В.К. За счет того, что ты не вмешивался в местные дела?

С.С. Да, он вмешивался, а я нет. Я сразу понял философию этого места, понял, что эти люди живут здесь из поколения в поколение и считают эту землю своей, и никто им не указ по части того, как им действовать и когда охотиться, я чувствовал, что у них есть моральное право кормить свои семьи таким образом… Да, они профессиональные браконьеры, охотники и рыбаки, но они, во всяком случае, приносят вреда меньше, чем официальные охотинспектора и т.д. , не говоря уж о химии  и прочем. Я с ними подружился.

В.К. Что тебя больше всего привлекает в природе?

С.С. Река. И я люблю, чтоб обрывистые были берега у реки.


          
           В.К. Твой второй роман тоже посвящен Волге. Немалую смыслообразующую роль в нем играет картина П.Брейгеля “Охотники на снегу”. Мир этой картины соответствует твоему гармоническому идеалу?

С.С. Эта картина как бы наложена на мой текст… Дело в том, что на Волге, где я работал егерем, есть одно место, удивительно похожее на этот брейгелевский пейзаж. Находится оно в Конаковском районе, это правый берег Волги; если с определенной точки смотреть на него, то очень похоже… Мой текст написан по этой картине. Сюжет книги протекает в ней , в ней живут мои герои, и я там тоже живу… Описание ее идет в трех местах в романе, в том числе в одном стихотворении, где мой герой, пьяный охотник-егерь, вспоминает эту картину, сравнивает ее с видом из своего окна и полемизирует с художником. Он находит расхождения в каких-то деталях, но в целом она его устраивает, мир его совпадает с этой картиной. Он только несколько недоволен тем, как нарисованы охотники, во что они одеты - охотники сейчас так не одеваются, они бедные… И заканчивается стихотворение таким четверостишьем: “Вот она , моя   отчизна, нипочем ей нищета и прекрасны наши жизни, пресловутая тщета…”



          В.К. За этот второй роман ты получил премию Андрея Белого?

С.С. Эту премию, утвержденную группой писателей и читателей, ежегодно присуждает редакция петербургского альманаха “Часы”. Величина ее, как и Гонкуровской, невелика - всего в один рубль. Этот серебряный рубль мне в 1981 году прислали в Вермонт в почтовом конверте. Была зима, я жил в горах, вокруг глухо-глухо, снег, лыжи и - никакого движения в сторону литературы. Момент для меня был кризисный, потому что новую мою книгу никто не понял, друзья хранили молчание, издатель был озадачен тем, что книга очень сложная, совершенно как бы закрытая, сложнее , чем “Школа”, и тут вдруг врывается какое-то письмо из Ленинграда, а в письме рубль… В своем ответном послании я выразил свое удивление и восторг тем, что есть вообще люди, - а было их человек двести, целое литобъединение, - которые в состоянии понять этот текст. Это было для меня одно из самых радостных событий в эмиграции.
               
              
               
               
В.К. Ты говорил, что запасов языка и впечатлений писателю-эмигранту хватает лет на десять, а потом неизбежно начинаются кризисные явления.
               
С.С. У каждого писателя свой запас дыхания, кому-то хватает на пять лет, кому-то на десять. Но в какой-то момент рано или поздно начинаешь ощущать какую-то недостаточность, начинает явно чего-то не хватать - русского круга общения, русских разговоров, в которых освежается словарный запас и выуживаются какие-то сюжетные перлы и находки… Моим самым любимым занятием когда-то было сидеть в компании русских людей и слушать, не принимая участия в разговоре, потому что для меня всегда было гораздо интересней слушать других, нежели рассказывать самому. Вот такой атмосферы свободного разговора там уже ни за какие деньги не найдешь. Если русские и собираются вместе, то они говорят уже о другом, они превращаются в политиканов, - сознание очень политизируется в эмиграции, - и поэтому в основном разговор, как правило, сводится к одному, к будущему России… Но это уже другой уровень сознания, другой языковой пласт журнально-газетной информации, поэтому ничего интересного в нем нет. Чтобы  писателю выжить в эмиграции, нужно создавать свой собственный язык, если нет возможности перейти на местный… Вот есть мнение у критиков, что я в двух своих последних вещах как бы создал свою поэтику. На этом можно существовать долго, можно даже переосмысливать язык среды обитания, в данном случае английский…            
        
         

           В.К. Уехав на Запад, писатель-эмигрант получал право на печатный станок, возможность публиковаться, которой был лишен на родине, но терял полноценную литературную среду и читателя. Новая действительность плохо поддавалась художественному осмыслению, поэтому все книги его были посвящены оставленной родине, едва ли не главной действующей силой становился ностальгический элемент, проза эмигранта - это ностальгическая проза, каждый писатель-беллетрист так или иначе начинал создавать свою сказку о России. Взять хотя бы Лимонова… Я имею в виду его повесть “У нас была великая эпоха”. Это легкий такой галоп по нашей послевоенной истории, краткий курс Эдуарда Лимонова, где все смешано в кучу, где офицеры НКВД изображены былинными богатырями, а народ сыт и покоен…  
        
         

           
С.С. Я хорошо его знаю и представляю себе, что он мог написать… Это туфта, это клюква, которая нужна западному читателю. Лимонов с расчетом на это и пишет последние годы.
            В.К. Его упрекнули: как же так, ведь тут у вас все совершенно нахально переврано, ведь мы теперь знаем, на какую работу уходили эти добропорядочные отцы - офицеры НКВД… А он ответил: Ну и что, это мой взгляд, так оно в народном представлении и было, это лубок, моя литературная сказка о великой России…

        
           С.С. Лимонов все, безусловно, выдумывает. Он мифологизировал свою юность тоже, он выдает себя за бандита, чтобы показаться интересным, пишет о своих похождениях, которых не было… И все это проходит как его мемуары только потому, что его герой выступает от собственного имени. Но это его герой, маска, не более того. На самом деле он не более бандит, чем я, наверное…


            В.К. Если можешь, расскажи немного о своей эмигрантской сказке, о своих поисках России.

С.С. Я не был на родине 14 лет, и вот в этот свой приезд в Москву я поехал специально в те места, чтобы окончательно убедиться, что я вернулся в Россию. Мне нужно было побывать на Волге. Москва никогда не была для меня Россией.  Россия - это вот Волга, где я провел первое свое русское лето, когда ребенком приехал с родителями из Канады; на Волге я написал свой первый роман, о Волге я написал второй роман, и дочь моя родилась там, так что ощущение России, как я уже говорил, по-настоящему у меня возникало и возникает на Волге. И там, в общем, я нашел, что Россия сохранилась. Конечно, несколько все обветшало, но сохранилось все то, о чем снились сны в эмиграции, условно говоря, сны, я уже тебе говорил, что мне сны не снятся. Так вот - о чем мечталось…. Я всегда думал, что если вернусь в Россию, то обязательно буду жить на Волге, если все исполнится, то я с удовольствием поселюсь где-нибудь там, потому что там живут мои герои. Может быть, они лишены какого-то высокого образования и воспитания, но таковы они уж есть, я люблю, что называется, простых людей, я люблю этот язык - язык Верхневолжья, неприглаженный, взрывной, очень экспрессивный. Так что, думаю, что я сформировался там и это моя родина. Да, характеры и язык… Какая, оказывается, у меня примитивная установка.

В.К. Что нового дал тебе эмигрантский опыт, чего бы ты никогда не смог получить на родине?

С.С. Он мне дал, прежде всего, возможность иного, фасеточного взгляда на многие вещи. Путешествуя по миру , ты всякий раз прибавляешь к спектру своего зрения какую-то новую краску: прибывая в очередную страну, сталкиваешься с какими-то новыми особенностями и традициями бытования людей и приучаешься смотреть, скажем, на жителя Канады глазами американца, на грека с точки зрения канадца и т.д. Всякий раз это бывает очень интересно и поучительно. Таким образом, ты приучаешься видеть весь мир, в том числе и Россию, с разных точек зрения, видеть совершенно по-другому.

В.К. В современном литературном авангарде оказывается уже существует деление его на ивангардизм и абрамгардизм… Присущи ли вообще авангарду в других странах какие-то национальные особенности, которые бы отличали джонгардизм, жангардизм, хуангардизм?..

С.С. Авангард - это всемирное космополитическое течение… Читая, скажем, позднего Беккета, невозможно определить, какой национальности этот человек. Он родился и вырос в Ирландии, сначала писал на английском, потом перешел на французский, поселился в Париже. В его ранней прозе фигурировал Дублин, потом - Лондон, значит, он был английским писателем, но к концу жизни он дошел до полного очищения от признаков национального, тексты его рассказов совершенно не связаны ни с какой конкретной действительностью… Авангард самодостаточен, если ты авангардный писатель, ты не можешь методом авангарда написать шпионский роман, авангард - искусство в чистом виде, потому его законы не допускают возникновения всей этой масcовой дряни… Это реализм своим посмертным существованием узаконил масскульт, включая сюда дешевку всякого рода - псевдолитературу, поп-музыку, кино… Концепция сотрудничества с реализмом и привела к … Как называлось в годы войны сотрудничество с немцами ?

В.К. Коллаборационизм.

С.С. … к коллаборационизму многих писателей, озабоченных лишь проблемой личного выживания. Настоящая литература может быть только авангардна, она должна, если употреблять этот сомнительный термин, действительно развиваться, открывая все новые и новые изобразительные возможности, повороты и ходы… Ты можешь написать только пародию на шпионский роман - но это уже совсем другое, авангард связан с традицией пародии, потому что он действует методом отторжения… Реализм, и не только социалистический, как говорится, зажился. Он стал прибежищем ленивых умов, бездарностей и консерваторов, он стал прибежищем теоретиков и практиков массовой культуры, а это самое страшное, что может случиться с искусством… За какой-то короткий срок произошла колоссальная эволюция в мировом искусстве: живопись обновилась несколько раз, кино и театр, так сказать, сменили несколько шкур, а наша литература все еще делает вид, будто не было даже Гоголя, будто все остановилось на Пушкине, будто дальше Пушкина ничего нет - дальше смерть… Пушкина используют вместо щита бездарные люди, я подчеркиваю это слово - бездарные люди, призывающие нас остановиться на Пушкине. Вся их проблема в том, что они дальше Пушкина ничего не читали…

В.К. Может быть, они и Пушкина не прочли? Ведь Пушкин многозначен, из него можно брать и брать, и каждый берет свое. Есть Пушкин Толстого, Чайковского, Набокова, наверняка есть Пушкин и Саши Соколова…

С.С. Разумеется.

В.К. Объективно говоря, ведь Пушкин был авангардист для своего времени. Пушкинская метафора, звучащая для нас почти современно - “мальчишек радостный народ коньками звучно режет лед”… - вызвала негодование у его критиков. Слишком просто. Слишком необычно выражено. Просто, поэтому необычно. Слишком авангардно - сказали бы мы сегодня.

С.С. Пушкин, безусловно, был бы авангардистом, если б жил в наше время. Если б сегодня родился человек, совершенно адекватный ему по таланту, то он, безусловно, не отстал бы ни в чем ни от Маяковского, ни от Джойса, ни от Беккета. Это был бы писатель, равный по своему гению Джойсу, а, может быть, и крупнее, овладевший всем художественным опытом, наработанным за эти полтора столетия. А кроме того, легко доказать, что Пушкин был самого, что называется, игривого ума, а на игривости и живости воображения и стоит авангард - это та основа, без которой авангард невозможен. И поэтому когда именем Пушкина пытаются ревизировать всю русскую литературу, то это никак не проходит, потому что это не тот Пушкин. Он же написал “Гаврилиаду”, об этом не надо забывать, и ряд других неприличных вещей…

В.К. Ладно, что это мы все о литературе. Давай поговорим о других видах искусства. О твоем особом отношении к Питеру Брейгелю мы уже знаем. После своего отъезда за рубеж ты жил какое-то время в Вене, где как раз и находится картина “Охотники на снегу”. У тебя должно быть там, в Вене, с этой картиной установились какие-то особые, доверительные отношения? Ты ходил в национальную галерею, подолгу простаивал перед нею, набираясь художественного дыхания перед тем, как засесть за свою новую книгу ?

С.С. Да нет. Достаточно сходить туда один раз. Я ходил туда, конечно… Но если говорить о живописи, меня больше всех потрясает Поллок. И не столько его картины потрясают, хотя и они, конечно, тоже, потому что в них сосредоточена безумная энергия, сколько сам факт существования такого явления… Этот человек показал на своем примере, как нужно работать художнику, что такое настоящее художническое “я”, как себя раскрепостить, чтобы быть совершенно свободным. В консервативной Америке 50-х годов, где в живописи все еще дышало Х1Х веком, а наибольшим успехом пользовались батальные полотна на сюжеты гражданской войны Севера с Югом, вдруг появляется человек, порывающий со всякими нормами, вообще со всем и вся… Когда во Франции появились импрессионисты, они все-таки не порывали так с традициями, сохранялась фигуративная живопись. Ну, а Поллок? Ведь это же ПОЛНЫЙ АБЗАЦ!.. Вот это художник !

В.К. Перемена всей оптики, художественное потрясение основ?

С.С. Да, конечно. Этот человек, действительно, освежил мир живописи. Вот так и нужно, чтобы все время что-то происходило и менялось в искусстве. Вообще, я многое взял из западной культуры, многому научился у западных писателей, причем больше всех мне, может быть, дали скандинавские новеллисты - источник неожиданный, я не помню фамилий, их там масса, я знаю только, что их поэтика идет от исландских саг и мифов. Поэтому для меня духовно очень близок Ингмар Бергман. Я понимаю все его метафоры, его киноязык, что вообще-то редкость при моей ненависти к кино… Я принимаю его эстетику и люблю его единственного как режиссера по-настоящему. И ради него одного я готов простить человечеству кино вообще.

В.К. Великодушный ты.

С.С. Да.

В.К. Ну, а насколько близка тебе музыка, и какой музыке ты отдаешь предпочтение?

С.С. Я ведь авангардист, поэтому из всей симфонической музыки мне интересен только авангард. Классическая музыка меня не трогает совершенно, а вот уже Гершвин, Шостакович, Шнитке, Губайдуллина… Также и джаз, только не дешевка какая-нибудь, а джаз с элементами классики. Прокофьев тоже мой композитор, но Шостакович мне родней - в лучших своих вещах, там, где он авангарден, где идет наперекор традиции. И, конечно, Шнитке - композитор, безграничный совершенно…

В.К. Есть такие музыкальные произведения, которые ты любишь слушать периодически?

С.С. Слушать периодически я не могу ничего, у меня ведь нет ни магнитофона, ни проигрывателя, только приемник: что играют, то и слушаю. А записи… Я пытался, как и с библиотекой, сделать какое-то собрание пластинок, собирал пленки, а потом понял, что у меня с этим ничего не получится: я или все раздаю, или оставляю где-нибудь… На этом и успокоился, понял, что это не для меня, потому что вещи обременяют… Да, продолжая твой вопрос о других видах искусства, я могу тут прибавить, что рассматриваю спорт как самое настоящее искусство. Наше тело вещь тленная, но это Богом данная вещь, этим также нельзя пренебрегать, как и природой, к телу также надо относиться пантеистически, потому что подлинная гармония достигается исключительно через физическое восприятие мира. У древних была такая поговорка, моя любимая: “Он не умеет ни писать, ни плавать…” С позиций древнего эллинства это было равнозначно. Поэтому я не понимаю совершенно заскорузлого презрения русской интеллигенции к спорту, это самое настоящее невежество.

В.К. Живя на Западе, ты ведь подрабатываешь инструктором по лыжному спорту?

С.С. Да. Когда я учился в школе, я серьезно занимался лыжами, входил даже в десятку сильнейших лыжников Москвы. Когда оказался на Западе, это мне неожиданно пригодилось и на какой-то момент даже стало основной профессией.

В.К.  Твоя третья книга - роман “Палисандрия” вызвала довольно разноречивые отклики. Эта гротесковая вещь, тяготеющая к жанру антиутопии, пародирует целый пласт существующей на Западе “разоблачительной”, “антикремлевской” бульварной мемуаристики. У нас эту литературу пока знают мало, поэтому отправной момент читателю мало понятен - метафора как бы для нашего читателя не срабатывает?..

С.С. Разумеется, потому что не произошло еще насыщения - насыщения рынка и сознания. Вот когда уже к горлу подступит тошнотворный комок, тогда массовый читатель поймет, что такое “Палисандрия”. Сегодня на Западе в большом почете мемуары, связанные с русской историей и историей СССР, эта квазилитература образует целую библиотеку - мемуары всяких беглецов-секретарей, перебежчиков, шпионов, Светланы Сталиной, а до нее было полно разных самозванцев, очень много было написано о Распутине… Этой книгой я выразил свое отношение ко всем этим вещам и к этой литературе, уж не знаю какой по счету сортностью ее обозначить. Мне было и самому интересно проверить, как это вообще - писать мемуары…

В.К. Скажи, пожалуйста, для тебя написание этой книги явилось чем - попыткой какого-то коммерческого решения, литературной шалостью или же серьезной вещью, преследующей глубокие художественные задачи?

С.С. Дело в том, что это не серьезная вообще-то вещь…

В.К. Я понимаю, это пародия. Я о другом - для тебя эта книга основополагающа или же просто этапна ?

С.С. В том, что она основополагающа, я не сомневаюсь. Она, наверное, вызовет резонанс гораздо больший, чем две мои предыдущие книги. Прежде всего потому, что она проще, поэтому ее прочтет больше народу. Это первая моя книга, изданная в переводе на английский язык большим издательством в Нью-Йорке, а большое издательство не может позволить себе печатать серьезные авангардистские вещи. В нее вложено много сил не только моих, а и американских ученых, которым она очень нравится, я получаю много отзывов от ученых-славистов, которые находят в ней массу каких-то аллюзий. Ее уже переводят на несколько языков, она доступна и понятна, потому что опирается на общеизвестные темы. Ну и я там, конечно, решал какие-то свои художественные задачи. Меня всегда удивляло отсутствие у себя интереса к истории, к мемуарам, я вообще мало люблю историю во всех ее видах, начиная со школы. “Палисандрия” - это мой ответ на все исторические мемуары в мире.

В.К. Ключевский, Соловьев тебя тоже оставляют равнодушным?

С.С. Ну, это все красивые и объемные такие произведения, вместившие в себя большое количество домыслов и версий нашего исторического прошлого, потому что доказать ничего нельзя. Мы с тобой, например, будем говорить о вчерашнем дне и уже не сойдемся в своих оценках. Уж какая там тысяча лет тому назад… Кстати, Алексеем Цветковым была высказана идея, что своей книгой я подвел довольно странный итог русской литературе ХХ века. Эта очень интересная мысль мне понравилась.

В.К. В каком-то интервью я читал, как ты, отвечая на вопрос о концепции первого романа, определил ее так: философия времени…

С.С. Ну, это мне уже привязали. Естественно, если ты пишешь роман, то рано или поздно наталкиваешься на проблему времени - также как на всякую там проблему галош, проблему любви… В романе заходит речь обо всем по очереди, а любой критик, увлеченный структурализмом, склонен тянуть за уши какую-нибудь собственную теорию, привлекая только те аспекты романа, которые на нее работают. Когда ты пишешь роман, ты касаешься проблемы времени в большей или меньшей степени, все это вечные темы - смерти, любви… Но я бы, наверное, не был бы писателем, если б у меня была какая-нибудь концепция. У меня есть творческое, даже скорее практическое, ремесленническое кредо: писать максимально хорошо, так, как я это понимаю.

В.К. Это вопрос мастерства ?

С.С. Это вопрос использования до конца всех средств, всего таланта, который у тебя есть. Максимальной самореализации. Потому что можно писать, используя всего лишь десять процентов себя.

В.К. Ну, а любимые темы, мотивы, объекты описания?

С.С. А я не знаю, я не могу это сказать, я не контролирую себя в этом отношении. Я, конечно, стараюсь не повторяться, и стремлюсь к тому, чтоб каждая следующая книга была чем-то совершенно новым.

В.К. Начиная писать новую вещь, ты уже знаешь, чем ее закончишь?

С.С. Для меня текст - вещь самостоятельная, и однажды начавшись, он все меньше поддается контролю, потому что у него какие-то свои надчеловеческие законы. По мере своего роста он подчиняет тебя себе и, к тому же, каким-то образом воздействует на твою биографию, этот текст.

В.К. Определяет судьбу?

С.С. Да, определяет судьбу, конечно, потому что существует обратная связь между текстом и автором… Но это мысль тоже не очень новая.

В.К. Ты пишешь трудно?

С.С. Я пишу очень медленно. Пишу с увлечением, но не столько трудно, сколько медленно, потому что передо мной встает большое количество вариантов, из которых предстоит выбрать какой-то один… Это можно сравнить c шахматами, все время идет разбор вариантов…

В.К. И каково твое эмоциональное участие в этой работе - бывают какие-то перепады настроения, периоды отчаяния, бессилия, творческого тупика?

С.С. Большее или меньшее вдохновение, конечно, всегда переживается. Чувство бессилия или отчаяния мне не знакомо. Потому что я знаю, что тупиков вообще не бывает, что возможности языка огромны, и поэтому мне всегда практически удается сделать то, что я задумывал. В процессе письма я никогда не оставляю того, в чем бы я сомневался.

В.К. У тебя всегда получается то, что ты задумывал?

С.С. То, с чем я согласен, а не то, что я задумывал, потому что я ничего не задумываю заранее. Я соглашаюсь с текстом и текст соглашается со мной, таким образом достигается атмосфера полного согласия и взаимного довольства…

В.К. Карандаш или машинка?

С.С. Шариковая ручка. Машинка в последней стадии.

В.К. У тебя много остается черновиков?

С.С. Много вариантов. Бывает так, что одна страница текста имеет и пятьдесят, и шестьдесят вариантов.

            В.К. Невероятно…

С.С. Я все сжигаю. На горе, конечно, моему американскому биографу, который всегда хватается за голову, когда я сообщаю ему о таких вещах. Он все говорит: “Почему бы тебе не присылать все в наш архив?.. “ Но таким вот образом и достигается согласие с текстом.

В.К. Но это, конечно, ты привел крайний cлучай ? Ну, а норма ?

С.С. Конечно, крайний. А норма… ну три. Один к трем.

            В.К. Что ты еще можешь рассказать о том, как ты пишешь?

С.С. Дневников не веду. Я всегда пишу некую книгу. Даже если это эссе, все равно это наброски для будущей книги, все это может войти в нее. А идея… Она ведь появляется в процессе письма, как только начинаешь писать, сразу рождается масса всяких идей, об идее не приходится думать, остается только выбрать одну из тысячи тех идей, которые возникают перед тобой. Да и потом, идеи как таковой просто не существует, существует просто поток письменной речи, в который ты должен войти и как бы пуститься вплавь…

В.К. Ты как-то выразился, что если ты не плаваешь и не бегаешь на лыжах, то ты пишешь… Но это, конечно, фигурально сказано?

С.С. Конечно, процесс письма - непрерывный процесс. Поэтому я часто настолько отрешен от окружающего, что не узнаю людей. Вот недавно мне встретилась одна женщина, знакомое лицо, она обрадовано кинулась мне навстречу, спрашивает меня: “Ну, как ты?” Она работница Дома отдыха, мы с ней еще недавно каждый день встречались, я знаю, как ее зовут… У меня сначала возникло ощущение, что я ее , наверное, где-то видел, потом появилась досада - зачем мне надо вспоминать, кто она, как ее зовут и при этом делать вид, что ты тоже сразу ее узнал и замечательно к ней относишься. Я мучительно начинаю соображать, что же ей сказать, о чем спросить, откуда она и из какого мира?.. Всякому человеку, углубленному в творчество, это мешает. То есть в каких-то случаях мир, безусловно, враждебен художнику, начиная даже с таких случаев, не говоря уж об эстетике…

                                                    (Окончание см. ниже)          


  • 1

Интервью с Сашей Соколовым - О ВСТРЕЧАХ И НЕВСТРЕЧАХ

Пользователь messie_anatol сослался на вашу запись в своей записи «Интервью с Сашей Соколовым - О ВСТРЕЧАХ И НЕВСТРЕЧАХ» в контексте: [...] Интервью. Часть третья - http://vladkravchenko.livejournal.com/1429.html#cutid1 [...]

  • 1
?

Log in