Владимир Кравченко.

vladkravchenko


Владимир Кравченко


Previous Entry Share Next Entry
История одной фотографии: Владимир Богомолов
Владимир Кравченко.
vladkravchenko

…Это была одна из странностей — он избегал фотографов.
Однажды все-таки мне удалось украдкой сфотографировать его. Дело происходило в переполненном троллейбусе, на котором мы ехали от его дома у метро «Проспект Мира» в сторону центра. ВладОсич с гостинцами в аккуратно перевязанном (был аккуратист необычайный) пакете направлялся к своей заболевшей машинистке, многолетней помощнице (был трогательно  привязчив и по-старомодному учтив и внимателен с людьми простых профессий — машинистками, библиографами, корректорами и тд.). Так и не научившись печатать сам (жаловался, что от грохота машинки начинает болеть голова, в которой сидело два осколка), ВладОсич из года в год, изо дня в день возил написанные им свежие страницы машинистке, которой позже, с наступлением новой издательской эры, подарил компьютер, продолжая с нею сотрудничать. Мимолетный роман, бывшая любовница, превратившаяся в помощника. В тот день со мною был фотоаппарат «Ломо-компакт» с автофокусом, первая советская мыльница 80-х. Вынув его из кармана куртки, я сумел незаметно щелкнуть ВладОсича, держащегося рукой за троллейбусный поручень: из-под руки снизу в профиль – вернее, в обратные три-четверти (часть затылка, большое ухо, затемненные очки, настороженность во всей позе опытного разведчика, все-таки почувствовавшего сгущение каких-то сил вокруг себя…). Выразительная получилась фотография! Я сильно рисковал – если б ВладОсич поймал меня на этом, думаю, тут же нашим добрым отношениям пришел конец. Такой наглости он не прощал. Шахиджаняна выставил навсегда из дома, застукав его с блокнотиком на коленке – во время дружеских посиделок тот украдкой записывал кое-что для памяти. И ведь было что записывать!

Из книги воспоминаний «ВЛАДИМИР БОГОМОЛОВ: «Как мне с вами трудно...», над которой сейчас работаю.




Еще фрагмент:

…Увидел в телевизоре выступающего режиссера Андрея Смирнова, за его плечом на стене фотография,  хорошо мне знакомая, ВладОсича ( не случайно ее выбрал фоном известный режиссер — у режиссеров с картинкой ничего случайного не бывает: они дружили, хлопотал о месте на Ваганьково и добился, молодец такой) - и захотел вдруг себе такую же...
Позвонил Раисе Александровне, она ответила: конечно же есть, приезжайте! И через день я сидел-пил чай на кухне богомоловской.
Кухня у ВладОсича была приемной — исповедальня, кабинет, переговорный пункт. В рабочий же кабинет писателя вход был заказан всем, даже жене с ее пылесосом, там хранилось главное — архивы, рукописи, ряды папок на полках с надписями от руки: «История английской разведки», «История немецкой разведки» и т.д.... Дважды он приводил меня в этот кабинет, который я окидывал жадным взглядом, понимая, что нахожусь в святая святых, показывал подлинные артефакты, например, листовки для солдат-перебежчиков, забрасываемые немцами в наши окопы, и наоборот – нашими в немецкие, у немецких полиграфия была получше, конечно; запомнилась жухлая картинка с текстом «Бей жида-политрука, морда просит кирпича!»,  - та самая, знаменитая, за которую коллекционеры сегодня готовы отвалить тысячи, если не десятки тысяч…

Сидел, думал, вспоминал, оглядывался по сторонам — на этой легендарной кухоньке  почти ничего не изменилось:..
Что это было в моей жизни? Чем важным обернулась двадцатилетняя дружба со знаменитым писателем, легендарным затворником, почему я до сих пор, немолодой вовсе,  да и когда был помоложе, в трудные моменты всегда  вспоминал ВладОсича — а что он, как бы поступил сам Богомолов, какие слова сказал, что сделал... Эта странная зависимость от человека, памяти о человеке, мнением которого так дорожил, что принимал абсолютно и безоговорочно все,  и пусть посмеиваясь над чудачествами старика, но даже в них находил отраду, душевное тепло, энергию жить, силу претерпевать. Да, старшие нужны. Со старшими  не везло — отец бросил семью, когда мне было десять, а брату вполовину меньше, отца не хватало, крепкой руки, совета, опоры. Может, поэтому так прикипел к человеку, в котором всего этого было в избытке — крепкой руки, опоры, горького опыта, причем опыта активного, вмешивающегося не только в современную действительность, окружающую пошлость,  глупость, непотребность, но и в твою жизнь тоже. Что же за власть такая была дадена немолодому человеку, к каждому слову которого хотелось прислушиваться, любоваться им — громогласным, кипящим от возмущения, большим, даже громадным в своих словах, оценках, движениях души? Я не чинясь готов был ехать по первому звонку, жертвовать временем, сном, всем чем могу, откликаясь готовно на малейший намек, просьбу, будь это работа в архиве или сбор информации в интернете, фотосъемка, просто прогулка по вечерней Москве.  Это не очень-то нравится - когда тебя одергивают, поправляют, требовательно и придирчиво следят за твоей речью,  точностью высказываний, оценок, все это рано или поздно может надоесть - с ВладОсичем не надоедало никогда. «Как же мне с вами трудно!»..» - восклицал он, поймав меня на неточности— невинной, пустяковой ерунде, принимающей вдруг формы необычайные (ну спутал  улицу Гиляровского, где находилось издательство, с Грановского, чистая оговорка). Химическая точность — вот что требовалось. Его феноменальная память хранила все — даже предвоенные телефоны многочисленных друзей (он сам хвастал), не пришедших с войны, имена-отчества, гомеопатические подробности жизни, в которых возраст начинал путаться, конечно, грешить повторами, выбирать наезженную колею, но эта колея оказывалось главной, вбиравшей в себя, как хвост у кометы, химический состав, структуру. Ему прощалось все. Наши разговоры по телефону... В последние годы он перезванивал едва ли не через день (он был телефономан, от получаса до сорока пяти минут, словно срабатывал какой-то дозатор, я много раз засекал время разговора и всякий раз убеждался — не иначе как песочный отсевочек кончался в верхней колбе и наступала очередь кого-нибудь другого), - он пытливо просеивал твою речь, выбирая крупицы смысла, как старатель на прииске или как разведчик в чужом стане, я звонил только по делу — с заготовленным вопросом или ответом на его поручение, он же звонил — когда хотел.
«Как ты?» - один и тот же вопрос изо дня в день, из года в год (действительно — как я? - начинал я задумываться, оценивая себя по самому большому — богомоловскому счету),  он не баловал разнообразием даже когда подписывал книги, один и тот же автограф кочует из книги в книгу, от человека к человеку: «Такому-то на добрую память».  Дебютные ходы нашей беседы были известны наперед,  он пытливо спрашивал — я добросовестно рассказывал. И чем больше рассказывал новостей, вываливал слухов, тем больше  он зажигался…  Его интересовало все -  примеры моральной нечистоплотности, воровства, лени, пошлости, но особенно глупости  и подлости — последнее приводило его в неистовство. Пересказывая услышанную в Доме литераторов сплетню, я вспоминал: сплетники часто бывают хорошими аналитиками. Это было похоже на допрос. А еще на обзвон информаторов. Разведчик и его источники. Лестно было ощущать себя источником мирового писателя,  объектом его внимания.  На похоронах при виде множества людей, претендующих на личное отношение (у каждого был с в о й  ВладОсич, которого уже не отнять — даже курносой), вдруг пойму, как много нас было —  информаторов, жалобщиков, доносчиков, -   одним словом, разведчиков этой жизни, сносящих свой взяток наблюдений и обид в один большой улей под названием ВладОсич, где уже наша  эмпирика и незрелые оценки перерабатывались и в виде чистейшего меда  морали и этики изливались на наши  головы и души, словно елей. Мы были помазанники, нас было много, а он был один - СаваофОсич.

<…>Сколько же я их видел — не так уж и много их было.  Сложилось в жизни так, что видел — всех. Со всеми общался, со многими переписывался, перезванивался, препирался, бражничал. Нет, вру — одного только не охватил своей военной Библиотекой, не вставил в темплан, - Окуджаву: «Что-то я стал часто мелькать в последнее время...» - сказал бард в ответ на мое предложение издать однотомник прозы в военной серии «Знамени», и отказался от книги! Случай небывалый. Уже потом понял – все это от комплексов, после разящей статьи Владимира Бушина, убившей Окуджаву-прозаика, переиздавать свои сочинения с «зулусами-зуавами» и пр.  блошенциями, большими и малыми, представлялось проблематичным - неизбежны репутационные потери, пересуды и смешки: ага! исправил-таки зулусов на зуавов… Да и ставить свои кукольные повести в один ряд с мастерами окопной прозы – тоже шаг рисковый.

Считалось, что главное сейчас происходит на рабочих столах у них всех — горячо обожаемых — Астафьева (хотя он всплывет позже, с запозданием), Быкова, Бакланова, Богомолова, Трифонова  (особенно его), Битова, Искандера, Распутина, Белова, Шукшина… Набрал ряд фамилий - и внутри что-то дрогнуло в ответ, глаз прищурился, узнавая это ожерелье, много раз виденное и отпечатавшееся на сетчатке, химическая формула  вещества, сложенного, как из кирпичиков, из этих фамилий, каждая из которых вызывала рой образов. Что это была за формула? Формула русской литературы, хочется сказать, в которой место каждой фамилии строго определено, иерархично, выстроено по ранжиру — ни вперед, ни назад не подвигаешь, структура кристалла не позволит, попробуй, например, начни список с Чаковского или  Стаднюка - как все взвоют! сколько редакторских карандашей потянется!.  Но как же тогда читали! Как  же раскупали книги — нарасхват! Нет, неправде нас учили в университетах — золотым веком русской литературы был промежуток 50-х-80-х гг., когда стыдно было не знать, не читать, когда отсутствие своего обменного фонда и связи с кровеносной системой самиздата считалось признаком дурного тона, когда за книги отдавали последнее на книжных рынках в Сокольниках  (сам отдавал — и другие друзья-студенты тоже)... <…>

<…> Некая журналистка после смерти  Богомолова решила тряхнуть стариной, экстравагантным способом напомнить о себе подзабывшим о ее существовании читателям  комсомольской газеты — лишить биографии, отнять у него главное — судьбу, жизнь, объявив ее несуществующей - «легендированной». Такая себе бойкая комсомольская старушонка, раздувшая в сенсацию пересуды двух престарелых  кумушек, не подозревающих о существовании литпсевдонимов  (почему наш Володя Войтинский объявил себя Богомоловым? Самозванец, не иначе, и все в нем «фальшь и обман»), и не вполне адекватного в силу возраста пенсионера-художника,  тоже когда-то знавшего Володю и утверждавшего:  повесть «Иван» писалась на моей даче в 49-м!!  Да-да! А  знаменитый роман - по моим письмам и воспоминаниям!! И вообще он не воевал ни дня, а все придумал!!
Я разузнал телефон художника и напросился  в гости в его мастерскую на Таганской.
Пока стоял у нужного дома, промок под дождем, художник запаздывал порядком — на целый час, сказано было неопределенно, с массой оговорок и суетливых объяснений, в которые постороннего человека посвящать, вообще-то, не принято: после шести... Лысый, сгорбленный под тяжестью своих восьмидесяти человек наконец появился, глядя куда-то вбок, пожал руку, открыл мне дверь, провел по мастерской, показал картины — картины так себе, и ни хорошо и ни плохо, для такой мастерской в центре Москвы жидковато. Тут работало другое — участник, ветеран, инвалид, таким давали в первую очередь, а отбирали — в последнюю. Журнал «Знамя» опубликовал его мемуарные очерки —   кошмар и ужас войны, отдельные детали запоминались надолго: поле замерзших мертвецов до горизонта на месте танкового сражения — наши и немцы, стоящие, лежащие, ползущие, да так и окаменевшие на морозе, трупы растерзанных пленных с кровавыми звездами, немки убитые с бутылками в промежности, много немок и много бутылок, форсирование Немана на подручных под бомбежкой, трагедия неудавшегося наступления, фронт, захлебнувшийся в крови…
Сидели пили чай. Я сфотографировал его на фоне понравившейся мне картины, а он — меня. У обоих цифровики. У него даже поновей моего будет. На стол легла кучка брошюрок  — сиреневые и салатовые, отпечатанные где-то за свой счет, Я полистал брошюрки.  Автор  под капельницей госпиталя для ветеранов войны торопился выговориться в плотном десятом кегле, пока не сунули в ящик и не похоронили под музыку военкоматовского оркестра, освободиться от разрывающей мозг памяти, хлынувшей, как кровь горлом, изуродованных фашистами детских тел, немок, бутылок, разверстых могил, в которых хоронят друзей или то, что от них осталось — клочок гимнастерки, оторванную руку, окопов, полевых трибуналов, бухающих орудий, падающих на головы бомб, голода, холода, страданий, одиночества, болезней, мук совести, ужаса перед надвигающейся смертью...
Рассказывал мне про ВладОсича: молодость, семья Штейнбергов — русских  интеллигентов, в которую два бедных еврея (художник тоже -  был) ходили как на праздник. Штейнберг  —   шведская фамилия, у этой семьи были шведские корни, (аристократа?)
Понимаете, ВладОсич не мог жить у вас дома и на даче в конце сороковых, как вы пишете, и уж тем более сочинять «Ивана» - во-первых, повесть написана в пятидесятые,  во-вторых - в это время Богомолов  служил на Дальнем Востоке, а потом в Германии.
«Он жил у меня. И я знаю, что он при­ду­мал се­бе би­ог­ра­фию. Ко­ман­дир от­де­ле­ния, пом­комв­зво­да, ор­де­на, ме­да­ли - ни­че­го это­го не бы­ло...» - твердил художник.
Ну он же был разведчиком, работал в американской зоне, привык секретить свою жизнь... Ведь это ГРУ — самая секретная служба разведки.
Нет, нет и нет, жил-не служил…
Я устал и уже к середине первого часа  понял: старик — путаник. Спустя какое-то время он признается публично в газете: да, ошибся, спутал конец 40-х с концом 50-х. Богомолов жил у меня в 58-м. Ничего себе! Но разве это возможно в трезвом уме и здравой памяти — спутать не годы, а десятилетия? Человек советский неделю меряет по школьной привычке, раскладывая ее на две страницы ученического дневника, где понедельник — вверху слева, а суббота — внизу справа. А тут – десяток лет туда, десяток – сюда, а что в итоге?
Спустя несколько дней нос к носу столкнемся  в редакции в кабинете Ольги Васильевны Труновой — и он меня не узнает. Ни один мускул не дрогнет на его лице.  Я разбегусь  со своим «здрассте» - все-таки часа три просидели, проговорили. Выпили самовар. Он посмотрит индифферентно,  как на незнакомца, и это все.
Вот так.
Возраст делает с людьми и не такое.
В этой истории, раздутой непомерно, возмущает  закоперщица скандала.  Вот кто несет  ответственность за то, что круги высосанной из пальца сенсации пошли по миру, как от брошенного в пруд камня, и вот уже в Париже слависты на своем конгрессе «Скандал в литературе» читают доклады о легендировании писательских биографий, и в качестве мифотворца  выступает Богомолов — как писатель, сочинивший не только прекрасные повести и романы, но и свою жизнь тоже.  Чем невероятней новость, тем охотней в нее верим — азартный гон овладевает толпой при малейшем слухе, что король-то голый, слишком привыкли, что все в нашем бытовании поворачивается с ног на голову — история страны, люди, судьбы.
Ведь все проверяется на раз — было бы желание: повидать вдову, увидеть военный билет, фотографии, справки, свидетельства, любая бумажка не оставляла камня на камне от сенсации, сводя ее в ноль.
Друзья Богомолова отложили свои дела и подготовили биографию Владимира Богомолова для русской Википедии – там все: даты, факты, военное фото – читайте!! Чтоб вам пусто было, любители сенсаций!!
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%BE%D0%B3%D0%BE%D0%BC%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B2,_%D0%92%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D0%B8%D0%BC%D0%B8%D1%80_%D0%9E%D1%81%D0%B8%D0%BF%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

<…> СПИРТНОЕ. Спиртные напитки я не употребляю. Дело в том, что у меня в голове за левым ухом сидит два осколка. Из-за них я и получил свою вторую группу инвалидности. Когда я выпью, голова становится ватной, я плохо соображаю, всех начинаю ругать, а это нежелательно.
ЕДА. В еде я неприхотлив. Я же бывший офицер, привык обслуживать себя сам, в том числе и готовить пищу. За обедом я обычно читаю, ем под текст. Вечером уже не могу вспомнить, что я там ел за обедом. Раиса меня спрашивает: мясо вкусное? А я уже не помню. Все, что касается гастрономии, находится за пределами моих интересов. Ем, чтоб поддержать свои силы.

СОН. Снов никогда не видел. Сплю без сновидений. Даже представить себе не могу, что это такое. Поэтому я так легко и согласился на предложение Тарковского ввести в фильм сны. Для меня этот момент был непринципиален, хоть в рассказе и нет никаких снов. А сплю я сейчас плохо. Пью снотворное. У меня огромный опыт бессонницы. Сейчас принимаю имован – это французский препарат, очень хороший, я тебе его дам. Таблетки запиваю кипятком. То есть не совсем крутым, а чтоб без ожога. Так лекарство быстрее растворяется и лучше действует. По правилам усвоения еще хорошо съесть кусочек сахару. Такому приему лекарств меня обучил наш известный терапевт А.Л.Мясников – академик медицины, единственный советский врач, удостоенный международной награды «Золотой стетоскоп». Он подписывал медицинское заключение Сталина. В Москву попал, будучи лечащим врачом Жданова. Наш бывший министр здравоохранения Чазов  его ученик. Все наши крупные терапевты прошли его школу.

ПРЕМИИ. В прошлом году мне предложили две премии. Одна из них – премия имени Синявского. Я отказался. Другая - литературная премия имени Николая Кузнецова, нашего знаменитого разведчика, действовавшего под видом немецкого офицера на Западной Украине и расстреливавшего прямо на улицах и в кабинетах наиболее одиозных и жестоких гитлеровских палачей из высшего командования - прежде всего во Львове, где теперь пришедшие к власти националисты порушили его памятник и переименовали улицу, носившую его имя. Еще бы – ведь он и погиб от рук бандеровцев: подорвал себя гранатой, когда националисты, получившие от немцев ориентировку на переодетого обер-лейтенанта, попытались в деревенской хате его задержать. Эту премию присуждают рабочие Уралмаша. Ко мне приехали два представителя завода, вручили диплом и очень красивый значок лауреата, сделанный их мастерами. Ты представляешь,  что такое Уралмаш? Десятки тысяч рабочих, мастеров высочайшей квалификации… А что они в войну делали? Как помогли стране — танками, самолетами, стрелковым вооружением? Да они спасли нас!.. Прежде их было 100 тысяч, сейчас осталось всего 20 тысяч рабочих. Привезли деньги – сумму в рублях, равную трем тысячам долларов. Значок и диплом я взял, а деньги вернул, попросил отдать на социальные нужды. А вообще у меня правило – не принимать никаких премий и почетных наград.  Так я решил для себя когда-то – с этим, по-видимому, и умру.

О ТАРКОВСКОМ. Считаю образ комбата Гальцева одним из главных провалов в фильме «Иваново детство». У Тарковского Гальцев при возникшей стрельбе падает со страху в траншею. Тарковский объяснял: этим он хотел показать интеллигента на войне, шарахающегося от пуль, и т.д. Я ему: «Но  к о м б а т  таким быть не может! Он командует сотнями людей! Этот «молоденький неопытный лейтенантик», как выразилась одна критикесса, кажущийся рядом с Иваном «наивным мальчишкой» (Туровская), воюет  т р е т и й г о д, имеет ранения и награды, прошел поочередно все ступеньки от командира взвода и роты и стал матерым окопником, он не может быть таким хлипким!.. На роль разведчика Катасонова взяли 60-летнего актера, которому в войсковой разведке на фронте делать нечего – он должен бегать, ползать, стрелять, ведь этот «добрый шофер» – охотник за языками! Потому фронтовики фильм Тарковского и не приняли – прямо вставали и уходили с сеанса. А Тарковский после 73-го года начал дико поносить свой первый фильм. Сказал мне как-то: «Там есть сцены, которые я сейчас ненавижу!»
Как-то раз меня, фронтовика, пытался убедить в том, что с поля боя выносили лишь тех раненых, кто оставался в сознании и имел при себе оружие, которым мог пригрозить санитарам. Бред! Меня дважды выносили в бессознательном состоянии. Перед отъездом на запад Тарковский со всеми переругался. Даже с Юсовым, этим невозмутимым, спокойным человеком, его лучшим оператором. Разругался страшно с Андроном Кончаловским. Не разругался только со мной. Перед отъездом встретился мне на улице Горького, расцеловал меня и сказал, что уезжает: «Ничего у меня не получается с этой системой!..» К праздникам из-за границы присылал мне открытки. Был очень нервный человек, из тех, кто при разговоре грызет ногти, сам того не замечая. Очень самолюбивый. Как-то спросил его: Андрей, что это вы  делаете с ногтями? Он отвечает: У меня так протекает мыслительный процесс…

<…> Позвонил Владимир Осипович. Еще раз объяснил мне, какой я «молоток» – нашел ему в интернете книгу Майи Туровской о Тарковском, где она приводит интервью Юсова, оператора «Иванова детства», сообщившего о чтении в процессе подготовки к съемкам «Фронтовых записок»  Эффенди Капиева. Оказывается, в фильме дотошные читатели обнаружили несколько заимствований из этих «Записок», письма приходили и на «Мосфильм», и к автору. Богомолов отвечал на каждое, что в его рассказе этого нет, потом и отвечать перестал. «Я позвонил Тарковскому, пригласил на разговор: мол, нехорошо получается. Тарковский приехал ко мне домой, прочел письма и сказал, мрачно глядя в сторону: «Меня подвели». – «Кто?» – «Андрон», – ответил Тарковский, хорошо зная, что я с Андроном отношений не поддерживаю и справляться не буду. Моя машинистка нашла уже семь заимствований из «Записных книжек» Э.Капиева – фронтового корреспондента и талантливого писателя, умершего в 44-м году в госпитале. Следовательно, Тарковский «слизнул» все эти вещи из книжки Капиева…

О РОМАНЕ «МОМЕНТ ИСТИНЫ»: Все герои у меня – розыскники-профессионалы. Да, они из СМЕРШа, но они занимались не допросами и репрессиями невиновных, а розыскной работой на местности: искали агентов немецкой разведки.  Все образы строго выстроены и типизированы, взяты из жизни со всеми их качествами, биографиями, методами работы с информацией – т.н. «массированием компетенции». У некоторых были прототипы. Лишь Блинов был нужен мне как новичок, оттеняющий поисковую работу – для более полного и наглядного представления их профессионализма.






?

Log in

No account? Create an account