Владимир Кравченко.

vladkravchenko


Владимир Кравченко


Previous Entry Share Next Entry
Интервью с Сашей Соколовым - О ВСТРЕЧАХ И НЕВСТРЕЧАХ
Владимир Кравченко.
vladkravchenko


 


                            (увеличить)       
                            
     

 Впервые текст этого интервью с Сашей Соколовым был опубликован в альманахе «Ясная поляна» (№2 1997), выходившем под редакцией Владимира Толстого, директора усадьбы Ясная поляна и правнука великого писателя. Тираж был небольшим и быстро разошелся. Идя навстречу многочисленным пожеланиям друзей и знакомых, среди которых немало горячих почитателей творчества Саши Соколова, выставляю в своем блоге полный текст этого большого (2 а.л.) интервью в надежде, что Володя Толстой на меня не останется в обиде.

Предлагаемая беседа (цикл бесед-вечеров под диктофон) с Сашей Соколовым состоялась во время его   приезда на родину в 1990 году в подмосковном поселке Планерная, где он прожил зиму с женой Марлин, писал новый роман и скрывался от всех, не без  оснований опасаясь сведения счетов. Те, кто прочел “Палисандрию”, поймут, из каких сфер могла исходить опасность. Оказывается, поплатиться можно было не только за политику, но и за эстетику, за художественную дерзость и талант.

Это были прекрасные дни декабря-марта 89-90 года. Днем мы работали в своих комнатах пансионата «Правда», катались на лыжах, а вечера проводили за неспешными разговорами за чашкой чая. Говорили обо всем – о литературе, эмиграции, судьбе художника в нашей стране и за рубежом, о политике, которой были переполнены все газеты, журналы, сводки теленовостей. Ощущение перемен, грандиозности надвигающихся на нас событий было определяющим.

Я еще не знаю, что спустя год превращусь в издателя Саши Соколова, пустившись в рискованную авантюру, успею выпустить в обход руководства «Школу для дураков»  фантастическим по нынешним меркам тиражом в 300 тыс. экземпляров (Сб-к «Вкус», изд.«Правда», 1991) в самый канун полного краха рубля и страны. Гонорар в 4500 руб, когда мы вновь встретимся с Сашей, прилетевшим на 3 дня в Москву на торжественную церемонию присуждения ему Пушкинской премии Топфера, усохнет до 1 американск. рубля, каковой я, как всякий честный издатель,  и вручу ему в номере гостиницы «Будапешт», после чего мы разопьем прихваченную нами с банкетного стола бутылку красного вина, отмечая благополучное завершение сделки. Бессребреник Саша легко утешится соображением, что «Школой для дураков» оказались засеяны все вокзальные и газетные ларьки Союзпечати от Калининграда  до Сахалина, выразившись в том смысле, что посев научный да взойдет для жатвы народной…

Как писалось в нашей критике, с момента выхода “Школы для дураков” в русской литературе что-то изменилось и произошло, появился то ли новый звук, то ли свет. Редкая судьба, удивительная удача. Удивление от того, что, оказывается, можно делать с русским языком, с красотой мира, с нежностью его. Со всеми нами. Грусть всего человека, текучего и мечтательного, затерянного в горах и снегах Ньюфаундленда, оторванного от родины, читателей и друзей, спустя год поздравляющих его с исполнившимся пятидесятилетием.

                                                                                                                   1995

                                                                 

                                     
                                               
        О ВСТРЕЧАХ И НЕВСТРЕЧАХ

  С Сашей Соколовым беседует Владимир Кравченко

 

В.К. “Так, но с чего же начать, какими словами ?..” Я не случайно решил начать наш разговор с цитаты, с первых строк твоего первого романа, где, как мы помним, речь идет о правильности словоупотребления -  “околостанционный” или “пристанционный пруд”, т.е. с первых же строк ставится и решается чисто языковая проблема, которая еще не раз и не два будет возникать по ходу повествования. Это проза высокого стиля, литературных реминисценций и языковых трансформаций, где все живет на грани поэтической необязательности, детской игры, где каждое слово как бы пробуется на зубок, блестит отмытой гранью. Это проза свободного и глубокого художественного дыхания. Но за этой внутренней свободой и культурой слова угадывается серьезная читательская школа вовсе не для дураков.

    Для начала расскажи о своей библиотеке. Какие книги и в каком порядке стоят на полке писателя Саши Соколова?

              С.С. Парадокс состоит в том, что нет ни книг, ни полок, Книг во многом нет потому, что нет полок. Конечно, где-то они стоят, эти книги, вернее, они лежат в ящиках, оставленных у друзей и знакомых. Вся моя библиотека рассеяна на двух континентах по разным странам: в Канаде, в Европе в нескольких странах тоже кое-что осталось…  Причем, я всякий раз оставлял не только  книги, но и фактически все вещи, которые у меня были, чтобы ничем не обременять себя при переездах.  Я оставлял все у друзей в надежде, что когда я наконец обрету постоянное местожительство, то соберу каким-то образом все эти книги, или мне пришлют их…..  Потом уже я понял, что никто не пришлет мне никаких книг, даже если я очень попрошу об этом, потому что все эти люди русские люди, эмигранты, которые ничего не пришлют. . .

В.К. Ага, понятно - заиграют. По отечественной привычке зачитают все твои книги.

С.С. Конечно. И поэтому мне придется летать самому, брать машину напрокат и повсюду ездить, потому что не на себе же таскать эти книги. А это обойдется в огромные деньги. Потом уже по здравому размышлению я понял, что библиотека моя не состоится из-за моего образа жизни. Несмотря на свою  духовную сущность, книга остается вещью, а любая вещь закрепощает. Но все-таки я что-то читал, напрасно меня обвиняют,  будто я ничего не читал. Читал я примерно то же, что и все, я считаю себя нормально по нашим временам среднеобразован-ным человеком. Я же все-таки  закончил университет, я же прочитал все эти книги, которые были в программе факультета журналистики.



                В.К. Как-то ты сострил, что из советской литературы читал одного Гайдара.

С.С. Гайдара я читал в школе, это действительно очень хороший писатель. Да я не острил, я действительно почти никого не читал из писателей советского периода. Мне это было не очень интересно. Даже в университете я умудрился сдать экзамен по советской литературе, ничего не прочитав из нее. Я хотел бы тут сказать вот что… Ты знаешь о теории 30 великих книг? О ней нам настоятельно напоминали в университете. Согласно этой теории вся история мировой литературы укладывается в 30 основных томов. Достаточно прочитать их, и потом уже можно ничего не читать, потому что в них уже все есть. Наверное, ты знаешь это по себе: наступает момент, когда ты продолжаешь читать, но уже ничего не получаешь. Я  эти 30 книг прочитал.

В.К. Можешь перечислить?

С.С. Это все основная классика. Начиная с Библии. “Песнь о Роланде”. Исландские саги, Данте, Рабле, Сервантес, Шекспир, безусловно… Я ничего нового не открываю. Одна из них Толстой, по-моему, ” Анна Каренина”. Достоевский “Братья Карамазовы”. Я как-то уже нескольким людям составлял этот список, все мы знаем его, ничего нового и загадочного в нем нет. По сути дела, меня в университете интересовала только литература, все остальное я отметал. Я жил всем этим, очень много читал. У меня была масса каких-то теоретических рассуждений. В то время я думал, что, может быть, останусь в аспирантуре после окончания университета. Я собирался заняться теорией литературы. Это был довольно короткий период, 2-3 года увлечения именно теорией литературы. А потом я понял, что я все-таки практик, решил, что надо заниматься практической работой, писать профессионально. Поэтому я на 3-ем курсе  перешел на заочное отделение и уехал в провинцию. И очень благодарен себе за это решение, там я научился писать по-журналистски - за счет свободы, которую я получил, потому что там не было серьезной опеки. Я жил в Марийской республике, в селе Морки. В этом глухом селе, в 100 километрах от Йошкар-Олы, почему-то была многотиражка. Хм... Ужас. Я никогда бы не поехал туда сейчас…. Я провел там год, это была очень хорошая школа. Я печатал в нашей маленькой газете все, что  хотел, без всякой правки. Вернулся в Москву уже сложившимся журналистом и меня сразу взяли в “Литературную Россию”.  Это была уже следующая ступень литературной учебы. Так что после окончания университета, когда мои однокурсники по дневному отделению еще только искали точку приложения своих сил, я стоял уже на ногах. В “Литературной России” было много всякой подсобной работы, мне тяжело было работать там, но как раз это мне потом пригодилось. Это была удивительная пора, пора интересных встреч с писателями, авторами “ЛР”. Тогда “ЛР” была другой, не такой, как сейчас, редакция находилась в одном здании с “Литгазетой”, и все это было очень важно и интересно. Но потом я уже понял, что на этом пора поставить точку - поэтому я ушел из “ЛР”. И ,по сути, никогда уже не возвращался к журналистике, и вообще к такой вот работе в штате. Я решил, что надо писать свою прозу, а проза требует отрешенности, я считал, что ее нельзя писать, работая в штате и живя в шумном городе. Во всяком случае, такую прозу, какую я хотел писать.

В.К. А почему ты после школы поступил в военный институт иностранных языков?

С.С. Потому что надо было куда-то поступать. К тому времени, поработав уже в морге, я понял, что врача из меня не выйдет. Это была моя первая работа после школы - препаратор в морге.

В.К. Ты сам резал трупы? Можешь чуть-чуть рассказать об этом?

С.С. Ну, а что рассказывать, обычная такая работа…(Смеется) Я планировал быть врачом. Понимал, что лучше было бы пойти в Литинститут, но были и другие соображения - я чувствовал, что еще не готов для Литинститута...

В.К. Но ты уже хотел писать?

С.С. Да, конечно, я с самого детства уже писал.

В.К. А с какого момента?

С.С. Наверное, с того момента, как я научился писать. Я писал, что придется, никакого толчка к этому не было, потому что в человеке, предназначенном к этому делу, живет внутренняя тяга к писанию, уже в раннем возрасте в поэте просыпается какая-то музыка или ритм... Музыка языка. У меня однажды спросили: как вы вообще начинаете писать?.. В зале сидела тысяча человек. Я сказал, что не знаю, это нельзя объяснить, просто внутри рождается какой-то ритм...

В.К. Бунин говорил, что у него сначала рождается звук...

С.С. Вот именно - звук, я так и сказал тогда, что вот -  звук, а меня спросили: а вы  можете объяснить, какой звук?.. Но это необъяснимо. И это было всегда так. Вот сколько я помню себя, я всегда писал. О чем - не имело никакого значения, так же как и сейчас, ведь цель - само писание, создание образов, текста, а не утверждение идеи и не самоутверждение, как нас учили в наших школах. Весь мой писательский опыт противоречит тем догмам, которые висели над нами дамокловым мечом в наших университетах. Помню, что я всегда писал какие-то рассказы, никогда их не заканчивал, конечно, просто не знал, чем закончить...

В.К. Ты ведь начинал как поэт?

С..С. Да нет, стихи и прозу я начал писать одновременно. Я придумал этот термин - проэзия - чтобы обозначить  то, что я делаю, потому что это и не проза, как ее сейчас понимают, и не лирика. Вот Гоголь, он для меня образец: это  проза, поэзия, это возвышенная речь. Если б мне вдруг предложили писать такую прозу, какой заполнены толстые журналы, то я бы просто перестал писать, мне это неинтересно. Проза ничем не хуже поэзии, она должна быть такой же красивой...

В.К. Между прозой и поэзией?

С.С. Да, в пограничном состоянии, обязательно потенциал должен быть, какой-то энергетический контраст…


             
                 В.К. Что значит для тебя звучащее слово?

С.С. Звук, ритм, особенно ритм - это вообще основа всякого творчества. А в звуке, точнее сказать, в созвучии, содержится в общем-то все. Один американский корреспондент спросил меня, почему, собственно, я такое большое значение придаю чистому слову… Но у меня естественное, изначальное отношение к слову как к чему-то глубинному. Я ему сказал: литература важнее, чем жизнь. Он был потрясен этим. Он спросил: а почему? Я задумался, как же ему объяснить, ведь я никогда даже не пытался сформулировать это... А для него, немолодого человека лет сорока, это было чем-то новым. И я ответил ему: как почему?  Ведь сказано: “В начале было Слово... “   Вот поэтому. Потому что это Дух, а Дух выше материи, это так просто. А Слово состоит прежде всего из звуков.

В.К. Ты, как и все мы, в университете проходил курс “Введение в языкознание” Реформатского. Из своего периода учебы я помню, насколько все в этом предмете казалось зыбким, на первой лекции наш преподаватель даже предупредил нас, что до сих пор никто толком не знает, что такое язык. Предмет языкознания во многом условен, словесники пока договорились до одного - до понятия фонемы. Что же стоит за этим, как отделить звук от смысла, и из чего состоит слово, никто толком не знает. Видимо, язык адекватен самой жизни, это такая же стихия, живая и одновременно искусственная субстанция...

С.С. Искусственная для кого? Я думаю, что если в начале было Слово, то скорее это человек искусственная субстанция для языка.

В.К. Прекрасно - вот это ответ гения!.. 
          C.С.  . . . . . . . . . . ..

В.К. Тебя относят к представителям так называемого “чистого искусства” в литературе, ориентированной прежде всего на эстетику, на звучащее слово, где главное не “что”, а “как”.. . Но мы знаем, что все подлинные поэты идут дальше чистой эстетики. Какие ориентиры или художественные цели ты ставишь в своем писании?

С.С. Да не бывает никакого “искусства для искусства”. Есть просто искусство. У меня есть эссе как раз на эту тему - не “что”, а “как”. Оно называется “Ключевое слово словесности”, я там  доказываю, что “как” безусловно  важнее, чем “что”. Я, конечно,  в этом не первый. Это была просто лекция, я ее читал в американском университете. Вот как раз там, в Америке, это утверждение для кого-то было чем-то новым. Но я думаю, что для образованного человека, для хорошего читателя это все само собой разумеющиеся вещи. Здесь, в России, не нужно говорить и доказывать, что “как” важнее, чем “что”. Есть хорошие талантливые читатели, которым все это понятно без объяснений. В Америке, например, есть миллионы читателей, которые читают с целью выяснить для себя, как построить дом своими руками,- есть там такие романы, которые по канве своей еще и являются пособиями и несут в себе полезную информацию... Но ведь это совсем другое, я даже не знаю, литература ли это, сейчас все определения перепутаны, все перемешано. На мой взгляд, искусство может быть только чистым, оно не может быть никаким другим.

В.К. А социальность? Она для тебя интересна или она приходит уже независимо от твоего желания?

С.С. Если у меня есть социальность, то она есть, но я никогда не стремился к ней. Я никогда не ставил перед собой задачу, как говорил Бунин, “обнажить социальные язвы”, в этом отношении я бунинец. Вот писатель, которого можно взять за образец настоящего художника.


             
          
  В.К. У Бунина что тебе больше всего нравится?

С.С. “Темные аллеи”.

В.К. А “Жизнь Арсеньева”?

С.С. Неплохо, неплохо, очень хорошо. Все прекрасно. Но вот у позднего Бунина все уже доведено до полной эстетической отчетливости, так что кажется, что лучше писать уже и нельзя, это литературное направление уже исчерпано. Проблема всякого нового писательского поколения и личная творческая проблема всякого писателя состоит в осознании того, как мало возможностей остается, чтобы сказать что-то оригинальное. Читая классиков, ты понимаешь, что все в основном уже сказано и описано. Все вакантные возможности с каждым годом заполняются, проявить себя все труднее. Поэтому я не понимаю, как можно работать в конце ХХ века и совершенно спокойно в тех же пределах продолжать традицию реализма после таких гигантов, как Толстой, Достоевский, Бунин.. . Реализм кончился! Всякое художественное течение заканчивается, когда истекает его историческое время. После того, как постигаются какие-то вершины искусства, надо неизбежно искать что-то новое. Конечно, очень легко брать приемы, наработанные великими мастерами, и продолжать их поэтику в пределах канонического реализма. Но вот появился модернизм, а тут будто и не слышали о нем...  
                       
          
 В.К. Была искусственно созданная ситуация, при которой все существовало только в политическом контексте. А ты не допускаешь возможность параллельного развития реалистической и модернистской традиции с их взаимовлиянием и взаимообогащением?

С.С. А реализм ничем уже не может обогатить.

В.К. Но вот он ищет какую-то социальность, какие-то общечеловеческие темы - это тоже как бы предмет литературы…

С.С. Если только решить, что предмет литературы - это разрешение социальных конфликтов, то, конечно, лучше пользоваться реализмом как методом, который для этих целей наиболее пригоден. Если решать эти проблемы авангардным путем, то это будет натяжка. Но в том-то и дело, что реализм выродился в чистейшую журналистику, в откровенную публицистику, далекую от подлинной художественности. В художественном отношении никакого реализма не может быть, он исчерпал свои возможности... Слава Богу, я понял это очень рано, поэтому как только появились у нас в печати какие-то первые обрывки и клочки западных модернистских произведений, я сразу набросился на них как на что-то родное, я ни минуты не сомневался, что это мое.. . Заря модернизма в России - это Гоголь. Я был очень верным учеником Гоголя в отрочестве и юности. Поскольку я ждал что-то такое подсознательно, и когда оно наконец появилось, я понял: ага, вот оно и есть, то самое, чему в русской литературе я не нашел продолжения, а в западной литературе я это нашел.. . Это прежде всего Гофман. Хотя по хронологии все было наоборот: сначала был Гофман, а потом появился Гоголь. . .

В.К. Если б не было Гофмана, то, наверное, не было бы и Гоголя в том виде, в каком мы его знаем. . .

С.С. Ну, наверное, да. Я думаю, что да.

  В.К. Из Гоголя что? Ведь Гоголь был разный - малороссийский, петербургский. . .

С.С. Вещи моего детства - “Вий”, “Страшная месть”, все украинские вещи. Петербургский, конечно, тоже, но в детстве-то читаешь украинского Гоголя, страшные эти вещи.

В.К. Ранний Гоголь влечет сказочной чертовщиной, которая относится скорее к фольклору, а фольклор изначально близок детскому восприятию жизни. Ребенку понятен именно ранний фольклорно-сказочный Гоголь.

С.С. Тут вот в чем дело, очень хорошее слово ты тут употребил - чертовщина. Как раз слово «чертовщина» совершенно нельзя отнести к Гоголю, к Гоголю подходит слово «мистика», потому что Гоголь великий мистик, и он доказывает это в каждой своей фразе. Слово «чертовщина» можно отнести к Булгакову. . .

В.К. Можешь объяснить разницу?

 С.С. Мистика - это слово из другого ряда; она, во-первых, гораздо шире; она проницательнее, она необъяснима, мистика решительно ничем не объяснима. Это система загадок, это загадочное без всякого намерения развлечь, когда писатель в совершенно блестящем стиле мистифицирует читателя и когда делается не как бы страшно, а вот как раз тот случай, когда он пугает . . .   и страшно. То есть не Леонид Андреев.

В.К. Мистика - это еще как бы стремление увидеть водяные знаки жизни, ее внутренний рисунок, не напугать, не обличить беса и его происки, а передать всю инфернальность нашей жизни, ее загадочность, таинственность по большому счету. .

С.С. Это еще и вкус. Мистика - вещь хорошего вкуса, а вкус - определяющее для литературы. Тогда как чертовщина - это весьма сомнительная балаганная вещь. Вообще-то никаких ориентиров нет, есть желание сделать, написать текст, который был бы вполне оригинальным, чтоб он был хотя бы небольшим явлением в литературе.

В.К. В процессе письма ты идешь от идеи оригинальности или от попытки схватить какое-то мимолетное дуновение жизни, передать текучую таинственность ее?..

С.С. Это опять та же ошибочная, на мой взгляд, теория вступает тут в силу. . . Было бы все намного проще, если б литература действительно отражала жизнь. . .

В.К. Но это невозможно, чтоб она отражала жизнь. Потому что до сих пор никто не знает толком, что такое жизнь, сводить всю ее к бытописательству - это будет не литература, как мы уже выяснили.

С.С. Конечно, может вдохновить какое-то, как ты выразился, дуновение жизни, но ты стремишься отразить не дуновение жизни, не мгновение остановить, а, скорее, объяснить самому себе собственное отношение к какому-то явлению. Не к жизни, не о жизни, а об отношении человека к жизни. Так что это все к вопросу о цели, если вообще есть какая-то цель у искусства.

В.К. Сегодня общая тенденция художественной литературы - антигероическая: это ползучая эстетика “мелких” вещей, поэтизация быта, человеческих чувств и отношений, анализ деструктивных потерь. Оптика прозы меняется, переползает на другие объекты, как солнечный луч в затемненном жилище. Писатели предшествующей волны первыми занялись поисками внутри этой “отрицательной” эстетики внутреннего позитива, основанного на диалоге здравого смысла. А отсюда и дискретность, разорванность их художественного сознания, основанная на невозможности принять и примирить в себе общественный договор и личностное, “уединенное”, опаска и острастка, боязнь последнего слова. История, как нас учили, идет по спирали, и сейчас мы переживаем знаменательный этап перемены ориентиров во всем, в том числе в языке. У всех перед глазами великий опыт Андрея Платонова, открывшего тупиковость языка современной ему эпохи, языка, задыхающегося от канцеляризмов, направленного на описание долженствующего быть, обязанного существовать в сослагательном наклонении - т.е. во всем отражать утопическое сознание, изменив своей сакральной функции инструмента познания. Сегодняшнее время можно сравнить с революционной ситуацией, имевшей место в эпоху позднего средневековья - начала Возрождения, когда на смену религиозной схоластике мышления пришел номинализм, взорвавший изнутри средневековую систему знаков и осуществивший прорыв к реальности. Философия времени всегда напрямую связана с философией языка… У тебя есть какая-то концепция развития литературы, какие-то свои идеи на этот счет?

С.С. Я думаю, что выстраивать какие-то теории по поводу взаимоотношения действительности и литературы, истории и литературы невозможно. Взять хотя бы начало века: тогда революция оказала огромное влияние на прозу и поэзию. Сейчас тоже вроде бы революционный момент, но в литературе получается какой-то застой - ну публицистика, она действительно интересна, но это другое. . . Поэтому никакой теории нельзя строить. У меня нет никакой концепции, я вообще удивлялся всегда этому тезису - р а з в и т и я литературы. Больше чем Гомер мы все равно ничего не сказали. Как ее можно развить? А тенденция. . . В 50-еы и 60-ые годы она была уже у Хэма, Ремарка, все это нашло отражение в послевоенной литературе. Многие в то время молодые писатели, и я в том числе, были увлечены западной идеей трагического скептицизма. С начала 60-ых годов мы были ориентированы на Рильке, потом на французских символистов. На реализм мы уже не обращали никакого внимания, мы все воспринимали сквозь призму нашего, может быть, доморощенного сюрреализма и жили под знаком такого отношения к литературе. Мы ждали от литературы в основном знака смерти, что ли, эстетизации смерти. Я думаю, это очень сильно и естественно уравновешивало радостную реалистическую тенденцию, навязываемую господствующей идеологией. Протест моего литературного поколения состоял именно в показе разных негативных явлений жизни, поэтому нам казалось вполне естественным, что нас запрещают. Мы даже не обижались, мы понимали, что это мы видим жизнь такой, как она есть, это мы правильно ее понимаем, а они все выдумывают в своем социалистическом реализме. . .

 

Интервью. Часть вторая - http://vladkravchenko.livejournal.com/1263.html#cutid1

Интервью. Часть третья - http://vladkravchenko.livejournal.com/1429.html#cutid1

Интервью. Часть четвертая - http://vladkravchenko.livejournal.com/1699.html#cutid1

 



  • 1
Спасибо вам.

(фото,где Соколов с дочерью, так мне знакомо, - оно имелось у моего друга, умершего несколько лет назад, а ему подарил фотограф Плотников...)

ДА, спасибо вам большое! очень интересное интервью, и вопросы интересные!
скажите, а где можно прочитать продолжение, т.е. вторую часть?

а нашла!
спасибо еще раз.

спасибо и добрый вечер

восьмижды добрый вечер, как говорилось в "тысяче и одной ночи". Спасибо Вам за Сашу Соколова и передайте ему, что бросив писать и перейдя к жанру интервью и фотографий -- неподвижных и подвижных,-- он нарушает свой принцип "литература важнее жизни". Кингсли Эмис устами своего персонажа (Андрей Колыванов в "Этой русской") говорит, что "литература важнее политики", в его контексте между политикой и жизнью можно поставить знак равенства. Поведение литературного персонажа важнее поведения живого Саши Соколова, но все же, у последнего не предусмотрена рефлексия на тему соревнования с кем-то по эту сторону страниц.
Место Саши Соколова пусто не бывает -- в моей голове сейчас его занимает "Производственный роман" Эстерхази. Жаль, если одноязычный (хотелось бы верить) со мной Саша Соколов не стремится "мыслить категориями подлежащего и сказуемого".



Существование писателя – это более сложное и многообразное состояние, чем просто писание книг. Молчащий Селинджер не перестает быть писателем, то есть его поведение тоже литературно и входит в его парадигму. Может быть и так, что роман его (по новой версии издательства "Эксмо"- "Ловец на хлебном поле" , - то есть "Над пропастью во ржи"), стал возможен лишь в предощущении этой вот - затянувшейся на много лет, - паузы…
Интервью и фотографии Саши Соколова, а также недавний фильм о нем "А пейзаж безупречен...", служат главному – продолжают жизнь одной из лучших русских книг 20 века, это продолжение пищевой цепочки от произведений к читателю в комментариях, репликах, паузах и расстановках речи (а Саша умеет совершенно чудесно говорить – но только в кругу друзей) фотографиях, кино. Возможно, это тоже жанр, - в нем, например, так замечательно преуспел поздний Битов.
Весну-осень 2007 года Саша Соколов провел в Коктебеле. Там и был снят Максимом Гуреевым этот 30-минутный фильм — попытка не столько услышать и увидеть Соколова (в фильме Саша не произносит ни слова- лишь читает фрагмент давно написанного романа, т.е., по сути, молчит), сколько услышать и увидеть то, что услышал и увидел он (камера следит за ним и просто панорамирует то, что попадает в поле его зрения…). На 14 Российском кинофестивале "Литература и кино" в Гатчине фильм "А пейзаж безупречен..." получил приз "За поиск нового киноязыка в документалистике".

Какое чудесное интервью!! Со своим ритмом живым и дыханием необыкновенным, юмором, страстью... Спасибо вам, Владимир, читается на одном дыхании с неослабевающим интересом! Несколько дней хожу под впечатлением, все время возвращаюсь и перечитываю некоторые места - о Набокове, о Борхесе, русском языке Сашином ... А какие фотографии чудесные! Как хороша 72 г - времен работы над "Школой", где Саша стоит у стога сена с отрешенным видом в расслабленной позе сновидца и медиума... Чудесная с дочкой на пороге баньки, в которой он скрывался от всех и писал свой роман... А фото соседа Михалыча, присматривающего за домом умершего соседа-охотника, настоящее произведение искусства и прямо просится на обложку "Между собкой и волком"...
Здорово!! Здорово все!! Спасибо!!!

Архивное фото

Это, конечно, мелочь, но на черно-белой фотографии из архива нагнулся, глядя на собаку у стога сена, не Юра Самоненко, а Митька Дервиз.
СП

Edited at 2013-03-25 01:06 am (UTC)

Вдруг щелчок из прошлого.

<img data-cke-saved-src="


Год 85, наверное. Париж, скорее всего - в магазине у Струве. И цена карандашиком ещё живёхонькая - 138 фр. Попробую перечитать новыми глазами...

Ну да - своя своих познаша)) Это мне как раз у вас понравилось - как вы инсталируете русские книги в тропические и др. пейзажи.. Можно целую серию залудить.

Спасибо большое. Единственное достойное интервью с Соколовым.

Здравствуйте! Не могли бы Вы подсказать: Саша Соколов закончил роман в 1973, а на Западе он вышел в 1976 году. Пытался ли он за эти три года опубликовать роман в СССР?Читала различные интервью - вроде как нет. А у В.Бондаренко есть на это намек. Я была бы очень благодарна за ответ!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account